Челоневечно (©)

Я знаю, что люди произошли от рыб. Я проверила. Я прорезала людям жабры. И они начинали ими дышать. Но ведь это были ненастоящие жабры. И люди задыхались и умирали. Но мертвыми они становились такими же липкими и холодными, как мертвые рыбы. И из их жабер тоже сочилась вода. Люди дышат кровью, а рыбы дышат водой. Так что не спорьте, то была вода.



Люди произошли от рыб.

- У него были такие печальные глаза!.. Конечно, я дала ему. А на следующий день он стоял на том же месте и опять просил на проезд. А вы видели его кудряшки?.. Белые, пушистыми колечками?! Конечно, я помогла ему. Но, знаете, через пять дней я заметила, что он ходит босяком... Босяком по улице, представляете? Я сама содержу магазин, и не один! Я торгую обувью и я не понимаю таких... этих... босяков! Знаете, неделю стоять на месте и просить деньги на автобус!.. Мало верится. Лучше бы он купил себе туфли!...



- Чумазый? Да помню я его. Да всё равно, что был "чистеньким". Раз одежда на нем висит лохмотьями и он ногами голыми грязь осенью топчет, значит хоть как чумазый. И не давал я ему ни копейки. На трамвай при желании можно и с земли насобирать. А он, подлец, месяц стоял у нашего дома! На лимузин, чтоли, копил?! Это же смешно! Он либо наркоман, либо мошенник, вот что я вам скажу!..



 - Я помню мальчика. Да. Я всегда давал ему но проезд, потому что... Потому что... Мне казалось, я его знал уже когда-то. И я хотел, чтобы ему было хорошо. Я давал ему деньги и ждал, что в один день он не попросит ещё, а подойдет ко мне, смеясь, и скажет что-нибудь... приятное... давно забытое... Не вышло. Знаете, когда участковый сообщил мне о трупе во дворе, я все вспомнил. Я даже понял. И почему его забили досмерти, и зачем он просил деньги. Ведь он не обманывает. Просто туда, куда нужно было попасть ему, маршрут проложен только ракетами. Не бред это. На астеройд можно попасть либо с ракетой, либо без тела. И он снова выбрал второе.

Медовым цветом переливались соты улья. Пчелки-рабочие предсонно суетились, терлись друг о друга толстыми мохнатыми боками, недовольно жужжа соседкам о свей недочеловеческой жизни.

Утром, с голубыми рассветами, трутни вылетали из ульев. Кто-то за медом, кто-то забавы ради поопылять цветы. Вечером, с синими закатами, они возвращались к лохматым кускам своих пчел-тружениц, измазанных в крошках пыльцы, и мысленно сравнивали их, каждую, с огромной, жирной пчелинной маткой.

Соты ульев переливались теплым медовым на фоне беспросветного неба.

- Это какие-то неправельные пчелы… - борматал себе под нос Винни Пух. И отпускал в воздух синий воздушный камень, привязанный к его плюшевой лапке.

Прибыла последняя партия наивных бедняг. Скукоженные, бледные, еле живые и слепые, выпали из дождевой тучи, чуть не сгинули всед за ледяным градом, но их экстренно поймали – соткали сеть из Млечного пути, уже не в первой. Вот так и случается с непослушными, будь то люди, духи или небесные светила. Им говорили, что надо делать оттуда свои звездные пылинки. Но лень то была, или глупость, под предлогом теплых насиженных ямочек в небе и безгоризонтной любви к людям они остались.

А ведь Город - это смертельно для Звезды. Сначала все кажется даже милым и забавным – черные кучки шевелящихся людей бегают изо дня день туда-сюда, и кажется что с этими глупенькими копошащимися букашками никогда не соскучишься. Но они не такие уж и глупенькие, какими кажутся с высоты космических сгустков черных протертостей. Ведь сначала Звезда видит, а уже потом слышит. Люди слышат с неба только один звук – стоны и визги дерущихся туч, треск их рвущихся боков и вой проливаемой ливнем крови. Небо же слышит мысли людей. И когда Звезда начинает их слушать, случается первая потеря. Потеря света.

Звезды созданы светить, и им нравиться это, они всегда знают, что их любят за их пусть холодные, но загадочные и неприкосаемые, неуловимые лучи. Это какое-нибудь солнце можно за лучи как за косички дёргать. А Звезды себе такого разгильдяйства не позволят. Все-таки серебрянная королевская закалка и элитный космический литейный завод. Но когда мысли мелких крошек, которых игриво ласкаешь ночи напролет, напичканы и сочатся не то что о тебе и небе, а о том, что звезды знают только из старинной запретной книги в странных крошащихся липкой пылью пятнах на отталкивающе пахнущей рваной грубой коже, которую, однако, хотя бы раз в жизни, но все звезды прочитали. И оказывается, что твой свет никому не нужен. И Звезда начинает прятать лучи в себя, заглатывать их, втягивать, давиться… Перенасыщается обжигающим холодом своего сияния. И хочет согреться.

…И спускается ближе к людям. Ведь если им не нужен свет Звезды, значит, они нашли другую кладезь красоты, загадки… Но Звезда все ниже, а родственного тепла нет. Нет и тепла людей, только духота железа и кипятка. Все ниже, ниже, и рано или поздно Звезда наткнется на прожектор. А это больно. Обжигает, спаливает серебряный пушок, сжигает в серый шипящий налет блестки Луны. Звезда кидается в сторону, но прожектор за ней. Звезда плавиться снаружи, внутри её трясет, тошнит холодом, уже спаленым в единый тяжелый комок . Она пытается вернуться домой, но на ощупь не находит той самой насиженной ямки в мягком космическом пространстве. Цепляется за гладкие кочки, скребущие обоженные и сужие отныне бока. И медленно начинает умирать. Чахнуть, седеть. Пока не выпадут из своеего тесного пристанища. Но этого уже никто не заметит. И даже не загалает желания. И во время жизни звезды никто не радовался её вниманию к собственной персоне.

Поэтому советом было решено, что городу не нужны звезды. И в последующие годы их в срочном порядке эвакуиуют в леса, поля, степи, пустыни. Особо лакомым курортным кусочком считаются полюса. Туда-то сегодняшний улов и отправим. Сначала по Млечному Пути перельем в отражение в океане, там их подберет Месяц и доставит до Южного Креста. А там рукой подать до наледнений и пингвинов. Спасибо, что они есть. Пингвинам как никому дугому нужен звездный свет. Эти птицы хоть всю ночь готовы потратить на немое умиление раненым светилам. Да… Эти пингвины… они неподрожаемые романтики…

Со всеми так бывает, а влетело ему. Это и называется на языке жалких людишек Законом Подлости. Но что поделаешь, если ему невозможно было спрятаться от этой любви? Он физически чувствовал волны родного тепла, исходящие от Неё, солнечные лучи как будто заставляли Её блестеть и волшебно переливаться, а глаза… Такие большие, такие глубокие и темные… Особенно ночью…

С его сердца, страдальцески обливаясь слезами и собстенными грязными выделениями, кусками откалывалась скорлупка лелеяного годами льда. Ступнями он уже давно погрузался в останки этих кусков ненужной уже брони, смешавшимися с ручейками его собственных слез счастья и умиления, которые бежали по полу, вниз, расплываясь в круглые лужицы жидкого немого счастья. Он цвел. Он чувствовал, как все внутри него покрывается живым мягким покрывалом, которые дышало и жило в такт его горячему сердцу, грело и нежно вынашивала столь необычную любовь… Он был счастлив.

***

- Милый!
- Да, дорогая?
- По-моему, нам нужен новый холодильник, - ответила женщина с густым трауром на лице и ткнула под нос хозяину дома мокрую серую тряпку.
- Может, не все так печально, родная?.. Может , все это из-за микроволновки? Я сразу говорил, что от неё идет какое-то излучение и её вредно ставить прямо напротив холодильника. Я завтра же вызову мастера и он сделает для неё отдельный короб. Думаю, этого будет достаточно.
- Спасибо, милый, - женщина бросила тряпку под лужей расплывающегося по кухне холодильника, - а то внутри уже все плесенью заросло, представляешь?! – и мокро чмокнула мужа в исцарапаный морщинками уголок глаза.

***

На следующий день из теплового насоса холодильника густыми тучками под потолок кухни повалил дым. Прибывший на место мастер лишь разобрал его для выяснения причины и зафиксировал время поломки. Больше разбитому холодильнику помочь ничем не могли.

1992 г., Брест.
Придорожый ларек «Крылышки гриль». Магнитофонная запись интерью Анны Гельтс и Артура Соненко.

А Н Н А. Уж поверьте, качество у нашего продукта отменное, какие бы страшные опровергающие слухи не ходили… Лично я считаю, что все это дело рук завистников – согласитесь, никто так и не может повторить эти крылышки, даже самые талантливые повора! У меня пытались купить рецепт, меня шантажировали, обманывали, даже чуть не убили! Но эта идея, этот продукт – моя гордость, и я низачто никому не открою его секрет! Вы – первый, перед кем я лишь немного приподниму занавес. 

А Р Т У Р. Скажите, наверное, всем интересно знать, как вам удается их поймать?.. 

А Н Н А. О, милой мой… Это целая игра. Здесь дело даже не в приманках, не в скорости или тактике. Главное – вычислить, кто нам нужен. Среди сотен одинаковых существ мало кто может разглядеть приличные, сочные крылышки… Но как только я их вижу, сразу расставляю ловушку. Главное втереяться в доверие – они легко ведуться на это. Потом жертву нужно обхаживать, вокруг да около, подкармливать, поить… И когда она уснет у ваших ног – в сачек.  

А Р Т У Р. Но почему только у вас такой дар «видеть крылышки»? 

А Н Н А. Я не знаю, но, считаю, что если он у меня есть, то почему бы не заработать на этом денег?! 

А Р Т У Р. И последний вопрос. Скажите, кроме проблем с религиозными представителями и другими шокироваными столь неожиданным обращением с носителями «крылышек», существуют ли в вашем бизнесе другие трудности? 

А Н Н А. Хм… Пожалуй, единственный минус ангельских крыльев – их чень сложно ощипывать… 

А Р Т У Р. Спасибо, Анна Глебовна. Было очень интересно. Я пришлю вам экземпляр газеты где-то через неделю. До свидания. 

А Н Н А. Артур, милый, неужли ты не хочешь попробывать крылышко? 

А Р Т У Р. Хм… А они действительно тают во рту, как говорят? 

А Н Н А. Да, и от них действительно наступает эйфория, мой млый. Только выключи свою штуку, она уже не нужна ведь, правда? А я как раз сдегаю за крылышком. 

А  Р Т У Р. Ах, да, конеч… 

- Так. Все помнишь? Еда в холодильнике, на месяц тебе хватит. За телефон я заплатила, если снова отключат – качай права, а еще лучше, сразу иди к теть Жене… Она такой скандал устроит, они сразу все исправят. Все важне контакты – в прихожей на зеркале. Но только на розовом стикере, на желтом новый номер Артура. И, да, без меня лучше с ним не встречайся, а то он твою животность неправильно поймет… Запомнила?
- Угу.
- И сильно не скучай, я же ненадого…
-Угу…
- Милое моё, не кукся, но мне ведь тоже нужен отдых… Я скоро. Туда и обратно, ты и не заметишь… Все таки 28 лет работы без передышки! Так. Тем более ты так сильно болеешь, а я тебе все только осложняю… В общем, до августа. Ты меня дождись. До встречи!..

И Душа улетела. А Тело и не знало, чем без нее заняться. Решило ждать, верно и терпеливо, как друга из армии. Легло и глазки закрыло. И не видело, не слышало, а то бы удивилось, почему все вокруг переполошились, кричали и плакали. Только чувствовало, что однажды в нем рылись, копашились. Лениво приоткрыло глаза – а врачи уже приподносили ему букет смертельных диагназов. Страшных. Пугающих. Телу было так провно и обидно, насколко сильно это возможно для бездушевного существа. Оно поняло, почему Душа, откровенно говоря, слиняла. Да кто захочет жить в таком неблагоустроенном теле! Наверняка нашла себе на своем небесном пляже тело какого-нибудь загорелого здорового качка и живет в нем припиваючи… С такими мыслями, тянучими, в слизистых каплях яда, которые медленно разлогались от своего содержания и разлогали весь организм, Тело похоролили за ненадобностью и бесполезностью.

А через месяц душа вернулась. Звала, плакала, искала Тело. Так и не нашла. Но, как всякое существо женского рода, склонна к гулко-пустым надеждам. Так и ностся где-то полями и буераками. Ищет свое Тело. Может, кто-нибудь бы её и помог, и они с Телом помирились бы, сошлись вновь, но обычные люди Душу почему-то пугаются. И убегают. Вот глупые…

Если у меня ничего не получиться, я разбегусь и выпрыгну в питерское окошко. В конце-концов, я его нарисовала, и, может, тот город разрешит остаться, и приютит, утешит… Очень хочется…
Если у меня ничего не получиться, я все-таки украду у папы ключи от крыши. И пусть я запутаюсь в кабелях интернета и проводах телевизовов, но , клянусь себе, успею сбросить сентементальную слезинку на тратуар.
Если у меня ничего не получиться, я буду бороться. Зубами и обрызанными до боли ногтями отрывать куски и потом составлять из них целую картинку счастья.
Если у меня ничего не получиться, я себе не прощу. И буду карить, ныть, плакаться… Как всегда. Но мне нельзя будет расклеиваться. Если так случиться, меня надо будет немедленно ткнуть под бок палкой и сказать: «Паши, женщина!». Конечно, обижусь. Зато опомнюсь. Правда, стану другим человеком.
И, может, именно тогда пойму, что на самом-то деле все шло по плану… Но не по моему. Стало быть, я хочу, что бы у меня все получалось.

Как в детских фильмах схематично показывают появление синяка, так и в сонном небе вспухла прослойка розовых облаков. Знаешь, она красивая. Но все равно она была бы самым обычным небесным сгустком, если бы не умела урчать. Брутально, грубо, по-громовому. Ей, уже фиолетовой, это придает... Нет, не шарм. Не тайну, не притягательность.... Просто хочется ей восхититься. А, фиг с ним, не пишется больше...:)

И было непонятно, когда лопнула та тонкая и слабая пограничная пленочка. Может, именно тогда, когда весной на тонких, с отслаивающейся корой, деревьях, начали распускаться скользкие маслянистые листья болезненно-желтого цвета. Или когда дождь, омывающий их осенью и падающий на землю вместе в гноистыми каплями разложившихся под выжигающим солнцем в прошлом зеленой вуали деревьев перестал таковым являться. Явление выпадания мутных капель из рыжих туч, которые уже несколько десятилетий стояли в плотной некончающейся очереди от одной линии горизонта до другой, стало нарекаться дожевой серой...

Еще одним переломным моментом, конечно, могло быть и то, что появление нежных, теплых, не испепеляющих солнечных лучей стало столь же редко, как когда-то были полные затмения этого дневного светила. Обычно серные тучи пропускали через себя только режущие, кромсающие как бритвы потоки ожеговых радиоактивных волн, так жестоко похожих в первые секунды на сияние солнца. Такое отчаянное и агоническое разочарование застывало только в глазах изголодавшихся по нежным лучам тепла, вышедшим навстречу предпологаемогу солнцу и превратившихся через несколько сладостных секунд в покрытую гноящимися язвами мумию. Только глаза у них оставались живыми. И они кричали. От облегчения. Её глаза кричали так же.

Держа её руку в своих, и чувствуя, как резко пахнущей тягучей жидкостью скозь его пальцы просачивается и капает на асфальт ещё в совсем недалеком прошлом её ладонь, он понял, что пора. Пора что-то делать.

Когда у людей кризис жанра - они пишут о любви. (с)eve-lilith

Муха шла, шла, шла,
Муха денежку нашла.
Пошла муха на базар
И купила самовар.

Но, правда, не совсем сразу. Это так для маленьких написали. А в жизни все было глупее, бесполезнее, с кучей упущенного времени и в прозе. Муха пришла на базар и видит: приехал иногородний купец. Яркий, весёлый, улыбка на пол-лица. Но больше всего цепляло, что это вообще-то была женщина. И продает какие-то коробочки. Муха за неимением ничего, кроме примитивных животных инстинктов, на маскарад и загадку купилась. Купчиха сразу, без предисловий и ужимок начала: «Ну-с, муха, давай меняться. Ты мне денежку – я тебе одну из коробочек. В каждой из них – любовь. Забирай.» Муха хоть и дура безмозглая была, но что-то соображала, промямлила невнятную лекцию о свободе, которая ей более дорога, чем привязанность к комару какому-нибудь, и пожужжала подальше от улыбчивой психопатки к ближайшей лавке. Оказалось – там самовары. Чтобы отвести от себя любые нападки со стороны тортовщицей любовью, муха решила немедленно расстаться с нехитрым капиталом. Так у неё и появился самовар.

А дальше все по сценарию – чайный алкотреш с другими насекомашками, перебравший маньяк-убийца паук, а закончилось все… комаром. И любовью с комаром. С тем самым Комаром Каким-Нибудь. Такая вот необычная фамилия у насекомого.

А купчиха когда увидела, что муха пошла в лавку самоваров, так сразу, напевая под нос «…все идет по плануууу…», свернула лавочку. «Против меня не попрешь,» - думала она, глядя вслед пищащему комару, зажавшего под мышкой серую коробочку. «Если я хочу, значит так оно и будет. Хотя самовар, хотя носки ты покупай. Всё будет по-моему…» И выкинула в ближайшую мусорную корзину бэйджик с именем Судьба Ивановна.

Если в обидчика вместо перчатки кинуть вязаную бабушкой варежку, то будет дуэль не насмерть, а на снежках, а после – примирительное чаепитие с малиновым варением…:)

На самом деле самолет изобрел один отчаянный романтик, который мечтал обогнать облака и написать на небе нежно-белым курсивом пожелания доброго утра и спокойной ночи своим друзьям. А алчные диктаторы не были романтиками. Поэтому наши самолеты умеют только убивать и зарабатывать деньги.

***
С непросветной истерикой и уныльностью возвращается способность мыслить. Обидно, что это взаимосвязано.

Однажды...

-Какая глупая морковка! - думал червяк, пожирая очередной корнеплод.
-Какая глупая морковка! - фыркал кролик, похрустывая новой порцией рыжего овоща.
-Какая глупая морковка! - приговаривал человек, закручивая крышку на 3хлитровой банке с солениями.

...А через год морковкам всё это надоело и под лозунгом "Сами вы идиоты!" они поработили весь мир.

-Девочка моя, ну что же это такое! Все выращивают розочки, анютины глазки, ноготки, а ты!.. Хочешь, я принесу тебе такие цветы, красивее которых ты в жизни не видала? Будешь ухаживать за ними, поливать, пропалывать…

-Нет, папенька, мне мои цветочки нравятся… - скромно потупив глазки, однако не теряя уверенности в голосе, отвечала ему девочка.

-Ну, смотри… Только кажется мне, что до добра это не доведет… - недоверчиво покосился на серую, дымящую клумбу за спиной дочери отец.

-Все будет хорошо, папенька, обещаю! – радостно крикнула девочка вслед уходящему мужчине и побежала за леечкой, поливать свои странные, немного уродливые растения.

-Растите, солнышки… Растите, милые… - приговаривала она под журчание воды, льющейся из леечки, - Я знаю, однажды вы станете прекрасными…

…А на клумбе, жадно впитывая влагу, девятиэтажки вырастали до пятнадцатиэтажек, бледные небоскребы сильнее и сильнее вытягивались ввысь, а заводские трубы все выпускали свой густой черный дым…

*ББМ -Большой Брутальный Мужик

Когда-то, в сладостные времена буйных рок-концертов, маленьких двухметровых мальчиков прогоняли подальше от сцены, чтобы остальным были видны неделю немытые ирокезы и протертые кожаные косухи любимых артистов, а маленьких юрких фотографов с биркой на шнурочке пропускали ближе к сцене. Дваухметровые мальчики очень обижались на это, и когда выростали, тоже брали в руки камеру и становылись фотографами, чтобы мстить за свое тяжелое детство маленьким мальчикам и девочкам, стоя в первом ряду и закрывая своими широкими плечами их любимых артистов. Хотя, может, они просто очень любят хвастаться своими красными мясистыми потными шеями. Это ученым еще не известно...

Сегодня он выбрал низкий, старый, вызывающий умиление своим слегка покосившимся видом пятиэтажный дом. Ржавая скрипучая лестница – мягкие шаги по шиферу крыши – поблескивающий в лучах заходящего солнца штатив – фотоаппарат. Старый, пленочный. Он посмотрел на небо и в который раз уже за последний год грустно вздохнул. Это не первая крыша, не последняя. Через неделю он найдет ещё одну, снова будет с громкими, отдающимися эхом щелчками, снимать небо, солнце, облака, крыши других старых покосившихся домов…

А сегодня ему повезло. Сегодня на крыше он был не один. С ним был закат. Солнце протягивало свои слабые лучи к объективу, проскальзывало через коридор нежно изогнутых линз и… что-то происходило. Необычное. Ненормальное. Этого не понимали ни солнечные лучи, ни сам Фотограф. Но когда он приходил домой и запирался в ванне с баночками химикатов и фотоувеличителем, происходило чудо.. Фотографии обретали цвета. Просто в мире белого, серого и черного это было… редкостью? Нет. Это было просто невообразимым. Привыкшие к черно-белому миру люди просто не знали, что бывают какие-либо другие цвета.

Фотограф раньше тоже был таким. Но где-то в завалах хлама не то бабушки, не то прадедушки, он нашел этот старый пленочный фотоаппарат. Отснял одну пленку, проявил… И не мог поверить своим глазам. Голубое небо. Зеленая трава. Яркое, и каждый раз нового оттенка солнце. Не черные. Не белые. Не серые. Современные фотоаппараты не давали такого эффекта. Но друзья не поняли, а мать испугалась и порвала фотографии. Хотела выкинуть и фотоаппарат, но Фотограф не позволил. Ушел из дома. Стал бродить по городу, сначала своему, потом начал путешествовать… И снимал небо. Бескрайнее, глубокое. Кроме него никто не обращал внимания на серое полотно над головой. Фотограф же открыл для себя мир цветов. Он жил им. Тонул в нем. Питался им. И мучался. Потому что не мог поделиться красками своих фотографий с другими. Просто уже давно люди решили не замечать ярких цветов, серая жизнь устранила их из повседневной жизни за ненадобностью. Краски не нужны были. Их просто боялись в этом монохромном мире…


А сегодня Фотограф заснял бордовые лучи заката, которые так нежно обвивали его фотоаппарат на крыше. Сегодня он вернул этому миру все оттенки красного, переливающийся в игристо-розовый и поблескивающий оранжевыми перьями… Жаль, что никто этого не понял. Жаль, что никто не оторвал свой пустой взгляд от серых бумаг и не сообразил, что здесь, рядом, в этом же измерении есть другая жизнь. Жаль. А фотографии ведь правда были хорошие…

Я рыдаю в трубку, она ненавидит меня, говорит, я должна пересилить себя. Она плачет, уткнувшись мне в колени, и я говорю, что все будет хорошо.

Я бегу под крышу ловить ртом слезинки капели. Она берет черный, подпаленный солнцем комок снега и пинает его в честь наступления весны.

Море. Настоящее. Она снимает балетки и бежит по тонкой водяной глазури, ветер летит ей навстречу, а от улыбки приятно рябит в глазах. Море. На фотографиях. Она летит в нескольких сантиметрах от водяной пленки. А я завидую. Гадко, тошно, неприятно. Радуюсь и завидую.

Она сидит напротив. Расстояние круглого пластмассового столика – предельная дистанция. Ближе нельзя. Она царапает синюю поверхность черными ногтями, срывает с себя одежду, кричит и стонет, душит взглядом. Я смотрю на неё. Испуганную улыбку прячу за стаканом очередного аромокрасительного напитка. Руки тянуться за телефоном, пальцы тайком набирают 03. Но ничего. Не могу. Она всегда такая. И сейчас с ней не случилась ничего особенного. Всего лишь весна. Всего лишь гормоны. Всего лишь она обрела свободу. Это заразно. Передается воздушно-капельным путем. И как наркотик. Передозировка опасна. Вот почему кружилась голова. Вот почему ноги не слушались. Вот почему от любого дуновения ветра становилось невыносимо жарко, а от теплых человеческих прикосновений – пугающе холодно. Вот почему чуть не потеряла сознание. Так вот почему она извинялась…

Какая она…другая. Полярная, чужая… Поэтому такая дорогая, такая ценная. За истерики, слезы, боли, раны, обиды – спасибо. Иначе не было бы меня. Спасибо за пережитые зависть, грусть, страх, удушье. Мне было бы трудно без них. Без тебя. Л.

И бились б долго, коль табличка не сказала, что дверь стоит тянуть, а не толкать…

От серости толпы в глазах рябило.

Тянитолкай - это осел, но в более литературной форме.

Все изначально прокляты искусством. Но зависть лечит.

Не знать ты можешь, но уметь обязан.

Как страшно жить: и кризис, и измены. От них не лечит время, а вот водка…

Да, музыка чиста и непорочна. За это падшие её и любят.

«Кем быть?» - это вопрос вторичный. Намного лучше знать, кто ты сейчас.

Не знай он правды, был бы милым. А так он стал как мы. Козел.

Ах, если бы знали кроты о страшной мутации червя…

 Абр_